Вся суть поверхности «Землолы» в том, что ей плевать на наши графики и уж точно плевать на наш кислород.
Тяжелый механический стук транспортной трубы выбрасывает меня и Лэдварда у шлюза на поверхности. Мы втискиваемся в экзокостюмы, и массивные промышленные защелки герметизируют их с приятным, плотным шипением. Автоматические газовые насосы тут же переходят в форсированный режим, агрессивно выкачивая каждый драгоценный грамм кислорода из шлюзовой камеры, прежде чем внешние двери сдвигаются в стороны. На «Землоле» нельзя разбрасываться воздухом. Если, конечно, ты не хочешь следующие десять циклов вручную обслуживать террариумы с водорослями.
Внешние двери расходятся, открывая абсолютный, безмолвный и ледяной вакуум поверхности астероида. Мы выходим, и наши магнитные подошвы с тяжелым лязгом прилипают к металлической сетке стартовой площадки.
Лэдвард идет рядом, хотя «идет» — слишком громко сказано для той жесткой, перекалиброванной походки, которую он сейчас демонстрирует. Этот бионический дубликант — ходячее доказательство того, что технический прогресс не устраняет проблемы, а лишь делает их сложнее. Несколько циклов назад, во время инцидента с водородом в столовой, Лэдвард попал в самый эпицентр вспышки. Термический удар буквально расплавил синтетическую полимерную кожу на его правой манипуляторной руке, обнажив блестящий, опаленный титановый эндоскелет. Теперь его сервоприводы издают пронзительный, перегретый визг каждый раз, когда он сгибает пальцы. Ему нужны отдельная станция смазки, свежий энергоблок и полная диагностика. Но Голосу плевать на графики обслуживания. Лэдвард не жалуется. Он просто бесстрастно наблюдает за собственной механической деградацией, перекалибрует силу захвата, чтобы компенсировать поврежденные приводы, и продолжает работать. Я завидую этой бионической отстраненности. Иногда быть органиком — значит быть обузой.
Ракетная вышка возвышается над нами — массивная, утилитарная конструкция из стали и теплоизолированного магматического камня. Мы здесь, чтобы настроить стартовые зажимы и топливные магистрали для новой исследовательской ракеты. Это чудовищная машина: керосиновый двигатель, прикрученный к баку с жидким окислителем, а сверху — тесный командный модуль, который больше похож на мусорный бак, чем на космический корабль.
Мы начинаем подъем, карабкаясь по лестницам вышки. Вакуум космоса — это суровая, безмолвная пустота, но вибрации от тяжелого оборудования базы внизу передаются вверх по металлическим опорам прямо в мои кости.
Через несколько минут шлюз снова срабатывает. Появляется Бабблс, ее экзокостюм выглядит еще объемнее обычного из-за трех запечатанных ящиков с пайками, нелепо привязанных к спине. Она — одна из старожилов колонии, практичный выживальщик, которая следит за фермами и фильтрацией воды, пока остальные из нас играют с взрывоопасными игрушками. Она тяжело топает по вышке, магнитные подошвы гулко щелкают по обшивке, и останавливается у командной капсулы.
Радио в ее шлеме оживает, голос сочится усталым раздражением: «Четыре тысячи килокалорий маринованной еды, два питательных батончика и вакуумный пакет с мукротом, — ворчит она, запихивая ящики в микроскопический отсек хранения капсулы. Она проверяет контур жизнеобеспечения, постукивая толстым пальцем в перчатке по датчику давления. — Голос решил сдвинуть график запуска на пять циклов вперед. Я говорила датчикам печатного станка, что нам нужно больше времени, чтобы созрели щетиноцветы, но нет. «Быстренько переделайте график», — говорит он. Теперь наш отважный исследователь будет выживать на сушеном дерьме и той переработанной воде, которую конденсационные трубы капсулы смогут выжать из его собственного дыхания».
Я проверяю линии жидкого кислорода, убеждаясь, что изоляция из абиссалита цела. «Дубликанту нужно тысяча килокалорий в цикл, — отвечаю я сухим тоном. — У него четыре тысячи. Если он не закончит свои орбитальные исследования за четыре цикла, то начнет грызть обшивку. При условии, что контур жизнеобеспечения не заморозит его легкие раньше».
Бабблс фыркает: «Ставлю на то, что через два цикла он начнет ныть из-за отсутствия декора».
В этот момент HUD внутри моего шлема вспыхивает ослепительно-желтым, раздражающим цветом. Наложение сетки автоматизации в визоре загорается внезапным потоком зеленых лент. Приоритет 9. Голос.
Этот невидимый менеджер наших жизней решил в самый последний момент, что топливную магистраль ракеты нужно перенаправить. Не завтра. Не после запуска. Прямо сейчас. Директива: соединить линии жидкого окислителя и керосина напрямую через вторичный контур охлаждения вышки. Зачем? Никто не знает. Может, Голос увидел красную цифру в таблице. Может, решил, что оптимизирует теплообмен. Это не имеет значения. Когда Голос выдает Приоритет 9, база подчиняется.
Прежде чем я успеваю нажать кнопку микрофона, чтобы поспорить о чистом, катастрофическом идиотизме этого приказа, автоматические клапаны срабатывают. Система пытается прогнать переохлажденный жидкий окислитель и керосин под высоким давлением через керамическое соединение, которое совершенно не рассчитано на такой поток или тепловой удар.
Гидравлический удар происходит мгновенно и жестоко. Мощная, содрогающаяся волна проходит через стартовую вышку, вибрируя прямо через мои подошвы и отдаваясь в зубах. Секция трубы из магматического камня возле третьего яруса с треском лопается под внезапным скачком давления.
В вакууме космоса нет звука взрыва, только физический толчок и ужасающее зрелище. Вырывающееся летучее топливо не клубится, как дым — оно мгновенно расширяется и замерзает, создавая хаотичное, сверкающее облако взрывоопасного снега, которое дрейфует в пустоту.
«Масса топлива падает! — кричит Бабблс по связи, ее практичное спокойствие рушится. — Если бак опустеет, он никуда не полетит, а у нас над солнечными панелями повиснет крайне горючее облако замерзшего керосина!»
«Лэдвард, за мной!» — кричу я, отключая магнитные подошвы и отталкиваясь от перил вышки в безрассудном прыжке в микрогравитации.
Мы парим к разорванному соединению. Термический стресс срезал трубу начисто, металл искривлен и изорван. Я вытаскиваю из пояса с инструментами пару грубых керамических зажимов. Лэдвард якорится за главную опору, его поврежденные сервоприводы визжат в высокочастотном электронном протесте, когда он использует свою обнаженную руку-эндоскелет, чтобы физически свести два конца разорванной трубы. Он борется с огромным давлением вырывающегося топлива. Переохлажденная жидкость брызжет на его голые металлические суставы, заставляя сервоприводы дергаться и заедать от резкого падения температуры.
«Держи крепче!» — рычу я, нахлобучивая керамические зажимы на шов. Я вытаскиваю тяжелый тюбик с пастой из магматического камня и начинаю заваривать их, нанося толстый, неаккуратный слой герметика. Это отвратительное, бугристое чудовище, а не ремонт. Оно полностью портит чистый аэродинамический профиль вышки, напоминая металлическую опухоль, прилипшую к безупречным трубам. Но утечка прекращается. Датчик давления на моем HUD стабилизируется.
Как и любая другая аварийная заплатка на «Землоле», она останется здесь навсегда. Это постоянный, уродливый памятник ужасным идеям Голоса. Мы не делаем временных исправлений; временное исправление — это просто постоянное, которое выглядит хуже.
Как раз когда мы заканчиваем вытирать кристаллизовавшееся топливо с визоров, шлюз срабатывает в последний раз. Стинки выходит на стартовую площадку.
По какой-то непостижимой логике отдела кадров печатного станка, парень, который красит наши стены и помешан на лепнине, теперь наш главный летчик-испытатель. Стинки выглядит не как астронавт, а как человек, идущий на эшафот. Его атмо-костюм немного велик, нелепо собирается складками на суставах, и он крепко прижимает что-то к груди.
Когда он подплывает к капсуле, я замечаю это через его визор — маленький, размазанный угольный набросок звездного неба. Он нарисовал его сажей от своей разрушенной мраморной статуи в столовой, той самой, что погибла при пожаре. Художник, цепляющийся за свою сентиментальность, даже готовясь быть пристегнутым к управляемой бомбе.
«Это... это безопасно?» — спрашивает Стинки, его голос дрожит в радиоэфире. Он смотрит на бугристую керамическую заплатку на топливной магистрали, затем на расплавленную, дергающуюся руку Лэдварда.
«Заплатка выдержит, — говорю я, мой тон идеально бесстрастен, я умалчиваю о том, что эта заплатка сейчас — единственное, что удерживает ракету от превращения в стационарное взрывное устройство. — Только не смотри в левое окно во время подъема. Портит эстетику».
Он втискивается в командный модуль. Эргономика — просто шутка: тесный металлический гроб, едва вмещающий дубликанта и пульт управления. Здесь нет места для искусства, нет места для комфорта. Только кресло, джойстик и вентиляционное отверстие жизнеобеспечения, дующее прямо в лицо. Бабблс задраивает люк за ним, запирая тяжелые болты с окончательным, финальным лязгом.
«Очистить площадку», — командую я.
Мы спускаемся по вышке, наши магнитные подошвы щелкают в унисон, и возвращаемся через тяжелые шлюзы. Мы укрываемся за взрывозащитными дверями бункера верхнего слоя, снимая шлемы, пока кислород базы врывается в комнату.
На главном пульте начинается обратный отсчет. Сетка автоматизации мигает зеленым. База содрогается, глубокая резонирующая вибрация стряхивает пыль с потолочных плит и гремит шкафчиками.
Через армированное смотровое окно мы наблюдаем, как зажигаются керосиновые двигатели. Выхлоп — ослепительный, яростный столб огня, который бьет в верхний слой «Землолы». Мощный тепловой поток мгновенно обугливает стартовую площадку, запекая магматический камень и расплавляя окружающий реголит в лужи светящейся магмы. Ракета медленно, мучительно отрывается от площадки, борясь с гравитацией астероида. Она яростно вибрирует, керамическая заплатка на топливной магистрали держится каким-то чудом инженерной мысли и чистого упрямства, прежде чем ускориться в черную пустоту.
Стинки на орбите.
Бабблс вздыхает, скрестив руки и прислонившись к стене бункера: «Что ж. Он там. Теперь нам просто нужно придумать, как сохранить ему жизнь».
Я смотрю на Лэдварда, который бесстрастно пялится на свою расплавленную руку, его сервоприводы подергиваются, пытаясь остыть. Затем я смотрю на опаленную, залатанную кошмарную стартовую площадку за окном, зная, что нам придется перестраивать половину лестниц до следующего запуска.
«Да, — говорю я, и сухая ирония снова оседает в моих костях. — Теперь начинается настоящая работа».