Я прекрасно помню те дни, когда вся наша великая цивилизация состояла из трёх раскладных коек, втиснутых в тесную пыльную пещеру из песчаника. У нас был только Печатный блок, излучавший мягкий органический свет, пара ящиков безвкусного пайка и наивная, почти детская вера в то, что мы всё контролируем. Тогда нашей главной проблемой было не забыть выкопать выгребную яму подальше от источника питьевой воды.
Сейчас «Землола» — это хаотичный, пульсирующий лабиринт механизмов, прогрызший себе путь до самого ядра астероида. Километры запутанных труб, высоковольтных кабелей, конвейерных лент и вентиляционных шахт пронизывают породу, словно кровеносная система гигантского, вечно задыхающегося зверя. Здесь пахнет озоном, машинным маслом, переработанной водой и жареной мучнистой молью. И всем этим индустриальным хаосом дирижирует Голос.
Никто из нас его никогда не видел. Мы не знаем, сидит ли он за пультом управления в другой галактике или это просто причудливый алгоритм, запущенный внутри самого Печатного блока. Но мы слышим его приказы; мы чувствуем его незримое присутствие в каждом жёлтом сигнале приоритета, вспыхивающем на наших тактических визорах. Голос не желает нам зла. Напротив, он искренне одержим нашим процветанием. Проблема в том, что его представление о процветании обычно подразумевает радикальную переделку критически важных систем жизнеобеспечения в самый неподходящий момент. И вечную, хроническую нехватку чистого воздуха.
Был обычный рабочий полдень — если это понятие вообще применимо к жизни внутри куска камня, несущегося сквозь ледяной вакуум. Я только что закончил инспекцию стартовой площадки на поверхности и спустился в жилые сектора. Мои мышцы ныли после установки тяжёлых вольфрамовых пластин в сопла ракеты, а в висках пульсировала лёгкая гипоксия — результат работы в отдалённой шахте, куда кислород поступал лишь жалкими порциями.
В сельскохозяйственном блоке Бабблс вела свою бесконечную, изнурительную битву за продовольственную безопасность колонии.
— Минус два градуса в третьем гидропонном отсеке! — ругалась она, яростно тыча пальцем в экран планшета для отслеживания калорий. — Мучнистая моль не выдержит таких скачков. Её идеальный диапазон — от десяти до тридцати градусов, а сейчас корни едва дотягивают до девяти! Если терморегулятор снова барахлит из-за того, что кто-то пустил ледяную воду по соседней трубе, мы потеряем тридцать тысяч килокалорий к концу цикла.
Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу влажной грязи. Её рабочий фартук был испачкан питательной кашицей и фосфоритовым удобрением, но движения оставались резкими и точными.
— Я не собираюсь кормить колонию кашицей только потому, что инженеры решили сэкономить на керамической изоляции! — продолжала она бушевать, перекрывая вентиль подачи воды.
Бабблс была нашим якорем. Пока мы тянулись к звёздам, строили реакторы и бурили нефтяные скважины, она следила за тем, чтобы нам было что жевать, когда мы вернёмся. Без её прагматизма наша грандиозная космическая программа с голоду бы вымерла за пару циклов.
Этажом ниже, в душной энергетической зоне, Лэдвард устанавливал магистраль из тяжёлого токопроводящего провода. Сварочные искры отскакивали от его встроенных металлических пластин, озаряя тусклое помещение вспышками синего света.
— Заряд батареи восемьдесят пять процентов, — доложил он ровным, лишённым эмоций тоном, заметив моё приближение. — Механические узлы в норме. Однако левый плечевой шарнир требует плановой высокотемпературной смазки. Коэффициент трения превысил допустимый предел на четыре десятых.
— Загляни в техблок после смены, я подкину тебе свежей смазки, — кивнул я, прислонившись к стене.
Лэдвард был живым — или, скорее, полуживым — доказательством того, что технологии не устраняют проблемы, а просто заменяют их новыми, более сложными. Ему не требовался кислород в таких объёмах, как нам, он мог работать в кипящем масле и никогда не жаловался на стресс. Но ему требовалась отдельная инфраструктура обслуживания, энергоблоки и регулярная калибровка сервоприводов. Иногда я ловил его на том, что он с лёгким философским недоумением наблюдает за нами, органиками, дивясь нашей хрупкости и суетливости.
А в центральной столовой Вонючка создавал искусство. Он стоял на алюминиевой стремянке, тщательно полируя изгибы новенькой мраморной скульптуры. Вонючка, наш декоратор, который по непостижимой логике кадровой политики Голоса недавно был назначен пилотом разведывательного модуля, искренне верил, что кусок хорошо обработанного камня может компенсировать тот факт, что мы живём в индустриальном аду.
— Ещё немного выразительности в линиях, — бормотал он, сдувая мраморную пыль со своего респиратора. — Это должно напоминать нам о доме. О ветре, о свободе... О том, что мы не просто винтики в машине.
У меня не хватило духу сказать ему, что скульптура больше похожа на деформированного Хатча, страдающего несварением желудка. В конце концов, моральный дух — штука хрупкая, а Вонючка вкладывал всю свою тонкую душу в этот кусок мрамора.
Именно в этот момент на наших визорах вспыхнул пронзительный жёлтый сигнал. Девятый приоритет.
Я открыл сводку и тихо, с чувством выругался сквозь зубы. Голос принял очередное гениальное решение. Нам приказали перенаправить поток из центрального кислородного коллектора на снабжение газом нового ракетного сектора. И сделать это нужно было немедленно.
«Сейчас быстренько переделаем» — так я мысленно перевёл директиву Голоса. Это была самая страшная фраза в нашей вселенной. Любая «быстрая переделка» в «Землоле» неизбежно превращалась в многочасовую борьбу за выживание.
Мы принялись за работу без лишней болтовни. План казался простым: демонтировать старый байпас в вентиляционном узле прямо над столовой и врезать новый газораспределительный клапан.
Я схватил тяжёлый лазерный резак, проверил заряд батареи и начал аккуратно вскрывать обшивку трубы. Лэдвард страховал меня снизу, готовый подхватить тяжёлый сегмент магистрали своими усиленными манипуляторами.
Но мы забыли одну деталь. Точнее, Голос о ней забыл, а у нас не было времени проверять инженерные чертежи столетней давности. В слепом отростке старой вентиляционной системы, прямо за байпасом, скопился водород. Горячий газ под высоким давлением, который оставался там со времён наших ранних, не самых удачных экспериментов с электролизёрами.
Как только лазер прорезал металл, труба содрогнулась, словно живая. Раздалось оглушительное, пронзительное шипение.
Струя раскалённого водорода ударила в потолок, мгновенно расплавив пластиковую изоляцию. Газ, будучи значительно легче кислорода, стремительно скопился под сводом сектора, вытесняя пригодный для дыхания воздух вниз и в стороны.
— Прорыв в контуре! — крикнул я, рефлекторно захлопывая визор шлема.
Но это была лишь половина беды. Горячий водород нашёл идеальную цель: силовой трансформатор, питающий весь жилой блок, расположенный на верхнем ярусе. Температура в помещении подскочила за секунды. Металл трансформатора раскалился докрасна, и автоматика бешено заверещала, фиксируя критический перегрев. Предохранительные реле с сухим треском выбило.
Свет погас. Вентиляторы остановились с жалобным стоном. Насосы, качающие кислород с нижних уровней, замолчали. База начала задыхаться в кромешной тьме, освещаемой лишь красным заревом аварийных ламп.
Паники не было. Паника — это роскошь, доступная тем, у кого есть запасной астероид. У нас его не было.
— Лэдвард, клапан! — скомандовал я, бросаясь к ящику с аварийными стройматериалами.
Бионический дубликант шагнул прямо в облако обжигающего газа. Его светодиодные индикаторы вспыхнули тревожным красным, сигнализируя о критической неисправности.
— Тепловая перегрузка манипуляторов. Неминуемый риск плавления синтетической кожи и повреждения гидравлики, — бесстрастно доложил он.
Несмотря на предупреждения собственных систем, он вцепился в раскалённый аварийный клапан и с силой провернул его, перекрывая основной поток. Металл взвизгнул, сервоприводы Лэдварда заныли под экстремальной нагрузкой, но он не уступил ни на миллиметр, сдерживая давление.
Я выхватил из ящика гранитные блоки. Гранит обладает отличной теплоёмкостью и мог выдержать этот ад. Выкрутив лазерный инструмент на максимальную мощность, я начал приваривать временный байпас прямо поверх расплавленной магистрали. Искры летели во все стороны, пот заливал глаза, а дыхание становилось рваным — в костюме оставалась пара минут кислорода, а лёгкие уже горели от углекислого газа.
Снизу донёсся натужный лязг металла. Это была Бабблс; она бросила свои драгоценные фермы и притащила тяжёлый ручной газовый насос.
— Давай, давай, тяни эту дрянь! — рычала она, наваливаясь на рычаг с такой силой, что мышцы на руках вздулись. Она вручную выкачивала водородные примеси из жилой зоны, прогоняя их через наспех собранный угольный фильтр, чтобы выиграть нам немного времени.
Мы работали как единый, синхронизированный механизм. Лэдвард сдерживал давление, игнорируя деградацию собственного шасси; я заделывал контур; Бабблс очищала воздух. Никаких лишних движений. Только мрачная мышечная память специалистов, отточенная сотнями аварий, людей, которые слишком много раз смотрели в лицо катастрофе.
Финальный шов остыл, сменив вишнёвый цвет на тускло-серый. Я затянул крепление и подал сигнал. Лэдвард отпустил клапан и тяжело отступил назад. Его правый манипулятор дымился, а пластик на предплечье отвратительно вздулся, обнажая металлический эндоскелет, но он оставался таким же невозмутимым, как всегда.
Трансформатор, лишённый своей водородной «сауны», начал медленно остывать. Автоматика щёлкнула, перезагружая сеть, и яркие потолочные лампы снова вспыхнули. С натужным гулом вентиляторы начали нагнетать свежий, прохладный кислород в отсеки.
Я сорвал шлем и жадно вдохнул. Воздух пах жжёной изоляцией, потом и озоном, но в тот момент это был лучший запах во всей вселенной.
— Катастрофа предотвращена, — констатировал Лэдвард, меланхолично осматривая свою расплавленную руку. — Требуется замена внешнего корпуса и калибровка датчиков давления.
Я огляделся. Временный гранитный байпас выпирал из плоской стены столовой, словно уродливая кривая кишка, нарушая геометрию помещения. Я знал, что он останется здесь навсегда. В «Землоле» нет ничего более постоянного, чем временное решение, принятое в момент удушья.
С тихим шипением небольшое облако чёрной сажи вырвалось из клапана байпаса и осело прямо на новенькую мраморную скульптуру Вонючки. Девственно белый камень мгновенно покрылся жирным, несмываемым слоем гари.
Вонючка, стоявший в дверях с лицом, бледным от только что пережитого ужаса, издал сдавленный стон.
— Моё искусство... — прошептал он, глядя на испорченный шедевр, в который вложил столько сил. — Оно должно было возвышать дух...
— Считай это индустриальным реализмом, — сказал я, подойдя и похлопав его по плечу. — Он идеально отражает нашу жизнь. Грязь, копоть и отчаянная попытка выжить.
Мы едва успели перевести дух, как на визорах снова вспыхнул сигнал. Голос переключил внимание. Теперь он требовал немедленного запуска ракеты, и логистическая система ждала, когда мы её настроим. Никаких перерывов на отдых, никакого времени на рефлексию.
Я посмотрел на Бабблс, тяжело опирающуюся на ручной насос и вытирающую пот со лба, на дымящегося Лэдварда и на Вонючку, который уже доставал тряпку, чтобы оттереть свою статую.
— Ладно, команда, — вздохнул я, подхватывая лазерный резак и плавно перекидывая его через плечо. — Вы слышали Голос. Пора строить межпланетную цивилизацию. Постарайтесь не задохнуться по пути.